Тот грузин*, который пренебрежительно относится к этой стороне дела, пренебрежительно швыряется обвинением в <социал-национализме> (тогда как он сам является настоящим и истинным не только <социал-националом>, но и грубым <великорусским держимордой>), тот грузин, в сущности, нарушает интересы пролетарской классовой солидарности, потому что ничто так не задерживает развития и упрочения пролетарской классовой солидарности, как национальная несправедливость, и ни к чему так не чутки <обиженные> националы, как к чувству равенства и нарушению этого равенства, хотя бы даже по небрежности, хотя бы даже в виде шутки...>

_______________

* Имеется в виду И. В. Сталин. (Здесь и далее примеч. автора.)

...Я начал снова и снова перечитывать последние ленинские тома после того, как наткнулся на стенографические записи его секретарей; эти документы потрясли меня; сам по себе напрашивался вывод, что те месяцы, когда больной Ильич лежал в Горках, оказались временем его самой напряженной политической борьбы; силы, увы, были неравные; он - болен, противники - полны силы.

Вспомним запись секретаря Ленина; сделана тридцатого января двадцать второго года: <24 января Владимир Ильич вызвал Фотиеву и дал поручение запросить у Дзержинского или Сталина материал комиссии по грузинскому вопросу детально их изучить. Поручение это дано Фотиевой, Гляссер Горбунову*. Цель - доклад Владимиру Ильичу, которому требуется для партийного съезда. О том, что стоит в Политбюро, он, по-видимому, не знал. Он сказал: <Накануне моей болезни Дзержинский говорил мне о работе об <инциденте>, и это на меня очень тяжко повлияло...> В субботу спросила Дзержинского, он сказал, что материалы у Сталина. Послала письмо Сталину, его не оказалось в Москве. Вчера, 29 января, Сталин звонил, что материалы без Политбюро дать не может. Спрашивал, не говорю ли я Владимиру Ильичу чего-нибудь лишнего, отчего он в курсе текущих дел? Например, его статья об РКИ указывает, что ему известны некоторые обстоятельства...>